DataLife Engine / Осетинская народная религия и проекты возрождения нации в Республике Северная Осетия - Алания

Осетинская народная религия и проекты возрождения нации в Республике Северная Осетия - Алания

Перспективы исчезновения осетинского народа в ходе миграционных и ассимиляционных процессов являются своего рода национальной эсхатологией современного осетинского общества. Об этом постоянно говорят не только политики и представители культурной элиты республики, но и обычные люди. Самые разные аспекты социальной реальности оказываются взаимосвязаны в подобном' эсхатологическом нарративе: далеко не идеальная демографическая ситуация (один из постоянных мотивов таких рассуждений — осетины, проигрывают в своеобразной демографической гонке своим соседям); падение нравов, особенно среди молодого поколения (здесь обычно упоминается о проблемах алкоголизма и наркомании, понимаемых скорее в этических, чем в медицинских терминах) и, наконец, перспективы утраты осетинами своей культуры, в первую очередь языка (предполагается, что в Северной Осетии основная «угроза» исходит от русского, а в Южной — от грузинского языков).
В этой ситуации особые надежды часть осетинского общества возлагает на так называемую традиционную или народную (здесь «народная» понимается как «этническая») религию. Образ традиционной религии все прочнее внедряется в картину социальной реальности РСО-А. Так, зачастую можно услышать или прочесть о том, что конфессионально осетины делятся на христиан, мусульман и традиционалистов. Привлекательность перспективы построения (или воссоздания) своей религии вполне очевидна. Но почему подобный проект рассматривается в терминах религиозной веры и практики, а не как просто культурно-просветительский? Ответ на этот вопрос нужно искать в тех основных смыслах и коннотациях, которые имеет концепт «религия» для современного человека. Она, как известно, прямо соотносится со сферой нравственного и традиционного. Это предполагает, что чем религиознее человек, тем выше его мораль, а значит, общество вправе ожидать от религии и институтов, за ней стоящих, активной борьбы с «общественными язвами». Традиционность религии предполагает, что, во-первых, все «новые» религиозные течения выводятся из сферы собственно религиозного и помещаются в социальный сегмент «сектантства» — очередной угрозы для сохранения осетинского народа, где по определению поступки людей мотивируются не этическими установками, а властными устремлениями и соображениями материальной выгоды. Во-вторых, «традиционность» религии предполагает ее устойчивость к модернизационным социальным процессам, в том числе и демографическим. Проще говоря, в «религиозной семье» должно быть больше детей, чем в нерелигиозной, и, кроме того, такая семья должна быть менее мобильна в миграционном плане (запустение сельских регионов республики рассматривается как одна из угроз сохранению нации).
Но почему же не попытаться решить проблему привлечения религии к сохранению народа через обращение к православию и исламу? Ответ довольно прост: тот факт, что среди осетин есть православные и мусульмане, рассматривается как потенциальная угроза единству нации. Своя народная вера должна создать некую общую конфессиональную (или квазиконфессиональную) базу для всех осетин — христиан, мусульман и даже атеистов, от которых требуется участие в ряде традиционных ритуалов и соблюдение набора традиционных этических норм. У подобного проекта могут быть два вектора развития: принятие всеми осетинами «народной религии» как полноценного вероучения и системы практик или же как важной части традиционной этнической культуры. Второй вариант, вообще говоря, не требует отказа от веры предков, исповедовавших ислам или христианство. Через участие в традиционных религиозных ритуалах человек актуализирует свою этническую идентичность, как бы говоря: «в первую очередь я осетин, а уж потом приверженец какой-то наднациональной религии». Ситуацию с «имиджем» народной религии осетин делает еще определеннее тот факт, что православие воспринимается многими в Осетии как религия русских, своего рода символ русского культурного и языкового империализма. Этому способствует весьма ограниченное использование осетинского языка как языка богослужения в храмах Северной Осетии. Языком же «традиционной религии» может быть только осетинский, на котором произносятся молитвы и благословления на ритуальном пиру — кувде. Подобные взгляды хорошо характеризуются следующим пассажем: «Самобытность традиционного религиозного культа сама по себе является мощным барьером на пути культурной ассимиляции. Распространение же в осетинской среде христианской религии ведет к усилению русифицирующих тенденций. Соответственно языковая политика должна предусматривать поощрение и развитие традиционного религиозного культа осетин как мощного средства сохранения языка и трансляции традиционной культуры, а также как эффективного средства этнической интеграции» (Камболов 2002: 88).
Таким образом, образ «традиционной» осетинской религии должен содержать такие ее характеристики, как несводимость к православному христианству и исламу в морфологическом (учение и ритуал) и генетическом плане и целостность. Другими словами, религия должна быть органически единым мировоззрением, основывающимся на определенной догматической базе и поддерживаемым устоявшимся ритуалом, священнической корпорацией и по возможности священными текстами2. Подобное понимание традиционной религии не только активно формируется, но даже становится частью «естественного конфессионального ландшафта» североосетинского общества. Природа этой народной религии понимается по-разному. До недавнего времени к ней часто и охотно прилагали определение «язычество». Популярность этого определения объясняется «почвенническими» и экологическими коннотациями, которые сопутствуют этому термину в современной постмодернистской культуре. Кроме того, этот концепт окружает ареол свободы от вероучительной и ритуальной дисциплины, приписываемой христианству и исламу, а также подразумевающейся противопоставленности местной традиции унифицирующей все национально самобытное политике мировых религий. Язычество в данном случае является не просто привлекательным ярлыком, но содержит определенную программу действий по приведению имеющихся представлений и практик в соответствие с образом «идеального язычества». Среди прочего языческое толкование осетинской религии подразумевает создание полноценного пантеона и культа природных объектов.
Однако в последние годы языческий проект в Северной Осетии столкнулся с альтернативным пониманием природы народной религии. Дело в том, что при всех своих плюсах концепт «язычества» обладает трудно устраняемыми ассоциациями с «отсталостью», «дикостью». В определенных социальных условиях этот момент не является препятствием для распространения как самого термина, так и соотносящихся с ним практик. Так, в Западной Европе современные неоязычники охотно используют этот семантический потенциал понятия в своих протестах против индустриального общества. В Северной Осетии образ «наивного дикаря», не нуждающегося в достижениях цивилизации, входит в открытое противоречие с распространенным убеждением, что осетины являются самым культурным народом Северного Кавказа, а их предки внесли значительный вклад в создание мировой цивилизации. Кроме того, специфика социального пространства Северного Кавказа заключается в близком соседстве разных этнических групп. Это приводит к тому, что осетины вынуждены видеть себя «глазами соседей». В этих условиях не все готовы признать себя язычниками, зная о том, что с точки зрения, скажем, ингушей этот тип религиозности обладает низким статусом. Характерна фигура избегания упоминания этого термина в описании специфики религиозной жизни осетин. Так, Анзор Хачирти характеризует религиозные воззрения осетин следующим образом: «Религиозные воззрения, о которых мы говорим, — это не просто многобожие или язычество, термин, которым обычно характеризуют верования, предшествовавшие христианству, исламу у нас» (Хачирти 2002: 204). И ниже прибегает к другому термину, выглядящему не столь одиозно, — «осетинская политеистическая религия» (Хачирти 2002: 205).
В этих условиях оказывается востребованным понимание народной религии осетин не как язычества, а как оригинального дохристианского (и доисламского) монотеизма. Возможно, наиболее ясно эта концепция представлена в интервью видного владикавказского ученого Р.С. Бзарова, данного им газете «Православная Осетия». Высказавшись о судьбах православия и ислама в Осетии, он продолжил: «Не могу не упомянуть также не менее важное религиозное направление — древнюю народную традиционную религию. Православная церковь предложила называть ее язычеством, так как она не имеет церковной организации, священного писания. Но, с точки зрения науки, подобная аттестация не верна. Это монотеистическая религия, которая настолько перекликается с православием, что даже имеет общих святых, в ней также соблюдена божественная иерархия. Это и есть народная форма религии. И уж если попробовать ее как-то обозначить, то я бы предложил назвать ее либо Народной, либо Осетинской религией. А человека, принадлежащего к этой религиозной системе, соответственно — осетином. Быть осетином и не участвовать в этом невозможно, ведь мы на каждом шагу вспоминаем своих святых и своего единого Бога. Когда говорят: "Мы, осетины, — язычники", хочется задать вопрос: "Ты из Африки приехал?". Называться язычником, конечно, его право, но почему он и меня объявляет язычником? Наш народ не являлся языческим уже в течение тысячелетий до того, как принял в большинстве своем христианство. Народная традиция совершенно ясно прослеживается на протяжении нескольких тысячелетий. Она дохристианская и по большому счету очень близкая древней религии всех индоевропейских народов. Но у них она утрачена, так как не прошла эволюцию. Там она не превратилась в законченную монотеистическую религию, т.е. все было утрачено в культурной и религиозной борьбе» (Бзаров 2003: 2).

С.А. Штырков
Лавровский сборник Материалы Среднеазиатско-Кавказских
исследований. 2006-2007 Кунсткамера. Санкт-Петеребургскачать dle 12.1
4 июня 2009
Вернуться назад