В декабре 1844 года наместником Кавказа и главнокомандую­щим Отдельным Кавказским Корпусом стал М.С. Воронцов. При жизни и после нее о нем высказывались по-разному - одни его подвергали жесткой критике, другие воскуряли ему фимиам. В какой-то мере и критики, и льстецы были правы. Не стоит забы­вать, «наместник Кавказа» по определению не мог быть похожим на «Новороссийского генерал-губернатора» - должность, которую М.С. Воронцов долго занимал. Кавказ всегда был особым районом, перекраивавшим «своих героев». Европеизированный род Воронцовых внушал Михаилу Семеновичу, одному из своих ярких представителей, аристократическую нравствен­ность, о которой наместник любил напоминать на Кавказе своим собеседникам. Гордость за свой род и высокая нравствен­ность, проявившиеся у Воронцова на Кавказе, были, однако, причиной того, что в нем в лихолетье кавказских событий углуб­лялась внутренняя противоречивость; именно здесь, на Кавка­зе, благодаря этой противоречивости усилятся в портрете наместника две главные краски - белая и черная. Эти две краски преобладают в этом портрете и в наше время, когда оценивают деятельность наместника, хотя Воронцов представлял собой на Кавказе слишком сложное явление для столь скудной палитры.

Грузинские тавады, в особенности князья Мачабели и Эристави - непосредственные участники карательных мер 1840 года, вни­мательно следили за расследованием, которое велось по собы­тиям в Южной Осетии российским командованием. Они не мог­ли не обратить внимания на то, как при выявлении главных организаторов геноцида в Осетии власти сузили круг виновных, и на то, какая была проявлена осторожность в отношении грузинской знати, участвовавшей в вооруженном походе против осетин. Да­же князь Андроников, осуществлявший командование всей ка­рательной экспедицией, - под его руководством происходили разрушения сел, истребление мирных жителей, - не был упомя­нут среди тех, кто совершал в Южной Осетии преступные действия. В то же время высшее начальство в Тифлисе и тавадская знать, господствовавшие в Южной Осетии, стали намного осторожнее, но вместе с тем изощреннее в формах своего то­тального насилия, применявшегося в отношении осетинского крестьянства.

З.Н. Ванеев, один из видных осетинских историков, работав­ший в советское время, когда Южная Осетия входила в состав Грузинской Советской Республики, извлек из исторического ар­хива Грузии ценнейшие материалы о положении Южной Осетии в XIX веке. Однако в условиях советского режима и особой политической подчиненности Южной Осетии грузинской партократии осетинский историк проявлял максимум осторожности, дабы не вызвать неудовольствие у Тифлиса. Несмотря на это, сугубо фактологический материал, приводившийся З.Н. Ванее­вым, красноречиво свидетельствовал о разыгравшемся в конце 30-х гг. и продолжавшемся вплоть до начала 50-х гг. XIX веке ползучем геноциде, организованном в Южной Осетии грузинс­кими тавадами. О событиях этого времени, в частности об экс­пансии грузинских феодалов, писал также Г.В. Хачапуридзе. Грузинский историк, имевший национальное «преимущество», описывал факты более смело, нежели З.Н. Ванеев. Пользуясь данными этих историков, дополняя их собственными сведения­ми, еще раз вернемся к характеру социального террора, кото­рому подвергалась Южная Осетия со стороны грузинских влас­тей и княжеской знати.

Как и ожидалось, грузинские тавады были крайне недовольны тем, что, вернув себе право на феодальное владение, они однов­ременно теряли «право на власть». Российское правительство в какой-то мере приблизило тавадов к своей системе феодализ­ма, согласно которой административная власть целиком при­надлежала государству, а помещику - земля и крестьяне. Гру­зинские тавады настаивали на персидской модели феодализма - в пределах феодального владения обязательная концентрация власти в соответствии с титульным статусом феодала. На этом же стояли князья Эристовы. Понимая, что им сложно будет реа­лизовать в Южной Осетии свое право на феодальное владение, дарованное им российскими властями, Эристовы требовали, чтобы командование отменило в Южной Осетии свою админист­рацию, и полагалось на их властные формы управления. В новых условиях они соглашались на приставскую администрацию для осетин, но не в пределах феодального владения. Требуя ликви­дации приставств в осетинских ущельях, отведенных им, Эрис­товы обратились в очередной раз к Розену. Последний, хотя и не был сторонником создания в Южной Осетии «феодальных авто­номий», как того добивались князья, но все же направил граж­данскому губернатору Палавандову предписание рассмотреть докладную записку Эристовых. Губернатор, в свою очередь, проявляя осторожность, обратился к Горийскому окружному на­чальнику, как к более осведомленному в «местных обстоятель­ствах». Подобное перепоручение являлось для окружного на­чальника достаточно красноречивым и понятным объяснением, чего именно от него ждут свыше. К чести горийского начальника, ответ его на записку Эристовых был объективным и деловым.

Граф Паскевич, пытавшийся пересмотреть политику российс­ких властей в Южной Осетии, в 1832 году покинул Кавказ. Его сменил барон, генерал Г.В. Розен, менее влиятельный в Петер­бурге командующий. Барон прибыл на Кавказ во время совпа­дения двух главных событий - начала Кавказской войны и «созревшего» заговора грузинской знати. Розену проще и прос­торнее было на Северном Кавказе, где в 1832 году в Гимрах он имел немалый военный успех. Сложнее оказались грузинские дела, в которых многое оставалось подспудным. Однако было очевидно, что император изменит политику в отношении гру­зинского дворянства и не станет, как ранее, проявлять интерес к положению грузинского и осетинского крестьянства. Счита­лось, что крестьянское восстание, если даже оно вспыхнет, в новой политической обстановке будет направлено главным об­разом против тех же помещиков, жаждавших в отношении за­висимых людей жестокой мести.

Одна из составляющих частей грузинского феномена состоя­ла в решительном идеологическом отторжении России, рас­сматривавшейся как «завоеватель Грузии». Главным для тавадской Грузии становилось освобождение от российского полити­ческого и административного присутствия. Вытеснения России из Грузии желали все, несмотря на то, что и грузинский народ, и тавадская знать хорошо понимали роль России в спасении гру­зинского этноса от гибели. В памяти и тех, и других были еще живы картины геноцида, связанные с господством персидских кызылбашей и турецких османов. Не стоило объяснять и другое - то, что на протяжении трех десятилетий в длительных войнах с Персией и Турцией ценой крови русских солдат и офицеров соз­давалась в Закавказье новая страна - «Грузия», неожиданно для Петербурга обнаружившая «вкус» к «независимости и свободе». Эти высокие цели, связанные с национальной свободой и неза­висимостью, были бы понятны, если бы они: а) не сопровожда­лись идеологией ксенофобии по отношению к России, «вина» ко­торой заключалась в безумно щедром покровительстве Грузии; б) не преследовали целей установления деспотического режи­ма, рассчитанного на усиление угнетения собственного народа и агрессивных устремлений в отношении народов, окружающих Грузию.





Опрос

Когда вам нужно найти какой-либо товар или услугу в Осетии, чем вы пользуетесь?

Другие опросы...