На главную   |    Рекомендуем - {sape_links}


Очерк 10. (стр. 2) Аланские надписи и граффити на сосудах из Надь-Сен-Миклоша (X в. н. э. Южная Венгрия)


После интерпретации надписи на чаше, принадлежавшей, как оказалось, аланскому кагану Уту, жителю селения Нага (венгр. Nagy), мы рассмотрели оставшиеся пять однотипных надписей на сосудах. Как и интерпретированная выше надпись на чаше, они тоже гравированы (см. табл. XXI, рис. 5 й 6, табл. XXI, 2, рис. 4, 7, и 8).
Каждая из данных пяти надписей содержит по девяти букв, равных одиннадцати звукам, т. к. две буквы представляют собой слогографемы. Словоразделы в надписях, как уже упоминалось выше, отсутствуют. По графическому разночтению, хотя оно и незначительно, надписи интересны тем, что в трех из них известная нам буква т в форме заглавного латинского N зеркальна, а буква а, идущая от арамейского hematres lectionis, имеет в двух случаях три отходящих влево наклонных штриха, в двух — четыре и в одном случае даже пять таких штрихов, хотя текст надписей, как в этом мы убедимся ниже, везде один и тот же. Количество боковых штрихов в а и обращенность т для пишущего не имели значения. В каждом вновь открытом письме факты подобного порядка являются весьма важными, т. к. в большинстве случаев эти вольности говорят о том, чо писавшие были не очень грамотны.
Рассмотрю одну из данных пяти надписей, поскольку все они однотипны (см. табл. XXI, 2, рис. 4).
Первая буква надписи представляет собой уже известную нам т, в данном случае в том же положении, что и в надписи на чаше аланского кагана Ута. За этой буквой следует слогографема ан, также известная нам из надписи Ута. Третья буква в виде обращенного острием вправо тупого угла известна из маяцких аланских надписей, таласской надписи и хумаринских граффити как буква к (см, табл. XXI, 4, 2). Она происходит из сирийско несторианской kaf. Четвертая буква в значении а также рассмотрена и объяснена выше. Как и в надписи Ута, она имеет четыре боковых левых штриха, но здесь с несколько большим наклоном вниз. Вертикальный штрих в нижней части немного длиннее, чем в других случаях. Впервые встречается в надь-сен-миклошском письме пятая буква. Эта маленькая вертикальная черточка, как удалось установить палеографически и контекстом, представляет собой сирийско-несторианского дукта zajin, употребляемую в надь-сен-миклошском осетинском письме, как и в несторианском, в значении з и дз (см. табл. XXI, 4, 2). Шестая буква в этой оригинальной форме встречается только в данном слове. Из нашего прочтения слова следует, что она представляет собой либо слогографему ам, либо графему м (см. табл. XXI, 4, 3). Происхождение ее, как и других слогографем надь-сен-миклошского письма, пока неизвестно. Вероятно, не случайно эта буква связана с глаголической X — м («мыслете»). Седьмая буква в значении слогографемы ан известна из надписи Ута. Восьмая — представляет собой сирийско-несторианского дукта gof (-совр. осет. хъ). В этой форме, но в значении (kaf) к, она встретилась однажды в таласской надписи и как gof трижды в хумаринских граффити, где ею передается смычногортанное къ. Особый интерес представляет последняя буква надписи. Кроме данной надписи (с учетом всех пяти вариантов), буква окажется в этой форме в той же позиции, еще в одном надь-сен-миклошском граффити (см, табл. XXI, рис, 6) и в разных позициях в хумаринских касожских граффити. Во всех случаях это осетинская ӕ (касож. э), ведущая свое происхождение, как и ǎ древнеосетинского письма на арамейской графической основе, от арамейского ‘ajin (см. табл. XXI, 4, 1).
В целом надпись № 4, которая выгравирована на питьевом роге, (как и остальные, идентичные ей, на других сосудах), транслитерируется как: танкадзаманхъӕ.
С соответственным членением на слова, эта и идентичные ей надписи выражают ту мысль, которая заключена в осетинском фразеологическом фольклорном обороте: тӕнк ацамонгӕ — 'пенящаяся чаша счастья'.
Для доказательства рассмотрим отдельные слова и их формы:
1. Танк — совр. фольк. осет. тӕнк — 'пенящаяся'. Эпитет тӕнк употребляется в осетинском фольклоре всегда при слове, обозначающем 'чашу счастья'— ацамонгӕ, амонгӕ. Слогографема ан, как можно судить по надь-сен-миклошским надписям и граффити, передавала как слог ан, так и ӕн.
2. Адзаманхъӕ — совр. общ. осет. ацамонгӕ—'чаша счастья'. В данном слове, хорошо изаестном из осетинского нартовского эпоса, в букве дз эпиграфически отражена интерсонорность ц. После буквы м, перед сонорным н, как и в предыдущем слове, налицо историческое а (совр. о). В эпиграфическом написании слова требует особого объяснения только то явление, в котором во всех пяти случаях перед конечной ӕ оказывается gof вместо ожидаемой gimel. Исключительность этого явления последовательно разъясняется следующими замеченными нами фактами: во-первых — наличием gof вместо kaf в ряде иноязычных памятников, использующих графику сирийско-несторианского письма. Смешение это носит графический характер. Из фактов такого порядка в надь-сен-миклошских записях следует указать на граффити сосуда № 6 (табл. XXI, 3, рис. 9), в котором в средневековом осетинском схънтан (совр. скондтон) -'я сделал' вместо ожидаемого kaf (к) имеем gof (хъ). Такой же графический характер имеет замена kaf на gof и в связанном с надь-сен-миклошским письмом таласском тюркоязычном памятнике осетинского письма, где gof (к, а не д) употреблена в тюркском окончании дат. пад. -ка слова саи —'счет', 'счисление'. Во-вторых - наличием в двух надь-сен-миклошских граффити знака kaf там, где ожидается gimel (см. табл. XXI, 1, граффити № 15 и 16, рис. 11 и 11а). Даже при всей небрежности исполнения граффити трудно предположить, что это не kaf, а gimel, которая в скорописи была весьма похожа по форме на kaf. Граффити № 15 и 16 (табл. XXI, 1), в которых встречается kaf вм. gimel, писались одним и тем же лицом, что явствует из их почерка и содержания. Очевидно, kaf написано в этих граффити вместо gimel по той же причине, что и gof вместо gimel. Налицо опять факт графического смешения. Пишущий мало заботился о том, как воспримут его записи. Сам он прекрасно понимал, как звучит им написанное, и «ничтоже сумняшеся» писал вместо gimel, то gof, то kaf.
Любопытно отметить, что в кубанском дигорском диалекте в графической передаче г мы, не находим также ожидаемой gimel: в граффити на янтарной бусине из могильника IX—XI вв. с Рим-горы под Кисловодском в слове 'счастье' — совр. амонгӕ (вместо амонд) и причастии 'дающая' — совр. радтаг для передачи звука г в обоих словах использован модификат сирийско-несторианской cheth, а не gimel. То, что при одной и той же графической основе письма в одном диалекте, как надь-сен-миклошский, использовалась для г то gof, то kaf, а в кубанском дигорском IX—XI вв. cheth, еще раз характеризует малую заботу пишущих о том, насколько точно их графемы отражают звуки. Письмо, эта величайшая общественная условность, во многом субъективно. К тому же употребление его от случая к случаю не создает необходимых условий для образования устойчивой орфографической нормы.
Таким образом, наличие gof (хъ) вместо gimel (г) в надь-сен-миклошском слове адзаманхъӕ (вместо аца-мангӕ), оказывается явлением графическим, а не фонетическим.
Переходя к исследованию осетинских (аланских) граффити на надь-сен-миклошских сосудах, считаем необходимым подвергнуть анализу прежде всего те из них, которые представляют собой не отдельные слова, имена писавших их, а немногословные фразы. Таких граффити на сосудах два.
Первое граффити прочерчено на дне сосуда № 6 (см. табл. XXI, 3, рис. 9). Визуально оно представлено тремя словами. Два из них помещены одно под другим на самом дне, а третье сбоку, на ребристой подставке сосуда.
Далеко не все буквы этого граффити требуют палеографических комментариев. Первые три буквы верхней строки граффити на дне сосуда встречались в предьщущих надписях. Четвертая буква этой строки представляет собой арамейского происхождения с, знакомую нам из маяцких осетинских надписей, хумаринских касожских граффити и таласской надписи. В маяцком граффити и таласской надписи по отношению к арамейской эта буква зеркальна (см, табл. XXI, 4, ]). Во всех случаях, кроме таласской надписи, буква передает шепелявое с (с). Пятая и шестая буква граффити также встречались в предыдущих надь-сен-миклошских надписях (см. табл. XXI, 4, 2). Седьмая буква представляет собой сирийско-несторианского дукта teth, повернутую петлей вверх. Петля буквы округлена (см. табл. XXI, 4, 2). Восьмая буква а знакома в этой форме из надписи аланского князя Ута, а девятая представляет собой конечную сирийско-несторианского дукта nun, поставленную из наклонного в вертикальное положение (см. табл. XXI, 4, 2) и тем самым по форме совпавшую с jod древнеосетинского письма арамейского дукта и средневекового осетинского (аланского) маяцкого письма (см. табл. XXI, 4, 2). В транслитерации верхняя строка граффити получает следующую форму: аазсхънтан.
Строка, процарапанная на ребристой подставке сосуда, с палеографической стороны совершенно ясна.
Первая буква ее в значении л уже встречалась в этой форме в надь-сен-миклошской надписи аланского кагана Ута. Вторая буква известна в этой форме и значении -и (ә) из касожской осетинского (аланского) дукта надписи № 1 на фляге Новочеркасского музея и осетинской (аланской) надписи на горшочке из-под с. Обильного на р. Куме. Третья последняя буква — к в этой форме представлена в маяцком письме, хумаринских граффити и таласской надписи (см. табл. XXI, 4, 2). В транслитерации эта строка граффити выглядит так: лик.
Третья, нижняя строка граффити содержит только одну букву, нуждающуюся в палеографическом комментнровании — это первая буква. Она представляет собой так же, как и седьмая буква первой строки граффити, модификат сирийско-несторианской teth, повернутой петлей вверх, но с тремя, а не двумя отходящими от петли штрихами. Эту графическую черту буквы мы встречаем и в сирийско-несторианском письме (см. табл. XXI, 4, 2). Остальные буквы этой строки граффити уже встречались и палеографически объяснены. Следует только сделать замечание в отношении предпоследней буквы kaf. Лишняя линия внутри угла в нижней части не является элементом буквы. Это срыв орудия письма. Сравним эту букву в этом же слове на сосуде № 23 (табл. XXI, 2, рис. 8), где нет этого штриха. В транслитерации эта строка граффити читается: тука.
Транслитерируя граффити в целом, с разбивкой его на слово — формы, мы получаем следующий текст: а аз схънтан лик тука. В современном осетинском языке ему соответствует : а аз лыг скондтон — Тука — 'Это я вырезал (резаным сделал) — Тука'.
Проанализируем эпиграфический текст:
1. а — 'это'. Указательное местоимение 3-го л. ед. ч. общее по форме для дигорского и иронского диалектов осетинского языка.
2. аз — ‘я’. Личное местоимение 1-го л. ед. ч. общее по форме для дигорского и иронского диалектов осетинского языка.
3. схънтан — 'сделал'. В граффити так передана личная форма глагола диг. кӕнун, ирон. кӕнын — 'делать' в 1-м л. прош. времени соверш. вида. О совершенности действия говорит преверб с-. После буквы хъ (gof), которая графически замещает ожидаемую здесь к (kaf), о чем говорилось выше, пропущена гласная. Пропуск букв, выполняющих роль гласных ('alef, waw, jod) в сирийско-несторианском письме явление обычное. Письмо надь-сен-миклошских осетин (алан) графически тесно связано с сирийско-несторианским, поэтому отсутствие гласной в данном случае не вызывает удивления. Это не описка, а норма письма. Какой гласный следует восстановить по времени составления граффити после хъ (-к) перед н предоставляем решать осетиноведам. Заслуживает внимания конечное -ан вм. совр. -он. Эпиграфическая форма глагола не демонстрирует очевидных диалектальных особенностей осетинского языка.
4. лик — 'резаный'. Причастие наст. вр., образованное по норме иронского диалекта (совр. лыг), а не дигорского, где произносят лух. То, что в граффити в исходе
слова лыг написана к, можно считать в порядке вещей. Как указывалось выше, осетинский язык в паузе знает оглушение согласного. Постановка причастия после личной формы глагола, а не перед ним, встречается и в современной осетинской речи.
5. Тука — имя собственное. Если судить по сохраняющейся до сего времени фамилии Туккаты — Тукаевы, это имя дигорское. Вероятно, в языке писавшего граффити Туки, как и в языке писавшего надпись для кагана Ута, были налицо и дигорские и иронские черты, т. е. они являли собой смешанный тип речи, о чем уже говорилось раньше.
Второе граффити (см. табл. XXI, 2, рис. 8} представляет собой также фразу, прочерченную на кубке № 23 с осетинской гравированной надписью «пенящаяся чаша счастья». Это граффити визуально выглядит одним словом.
С палеографической стороны в нем комментируется только одна третья буква. Остальные уже встречались в предыдущих надписях и граффити. Комментируемая буква в этой форме встретится еще раз в одном надь-сен-миклошском граффити, повторенном дважды (см. табл. XXI, 1, рис. 11 и 11 а), причем, как явствует из значения слов и в данном граффити и в том, которое имеется в виду, эта буква имеет значение д. Присматриваясь к ее форме, нетрудно убедиться, что она представляет собой daleth, идущую из собственного арамейского письма (см. табл. XXI, 4, [), легшего в основу древнеосетинского. В хорошей арамейской форме в древнеосетинском письме daleth представлена в граффити на керамическом обломке с горы Крестовой в Кисловодске (см. здесь, гл. I, табл. VIII).
Транслитерируя граффити с разбивкой его на слово-формы, мы получаем следующий текст: на уд а тука. В современном осетинском звучании ему соответствует: нӕ уд, а Тука —'наша душа, это — Тука'.
С палеографической стороны представляет большой интерес использование слогографемы ӕу на грани двух слов фразы, когда ӕ отходит к первому слову, а у — ко второму. У писавшего были все возможности использовать для а и у самостоятельные буквы, но он этого не сделал. По-видимому, в его сознании аттрибутивное сочетание «наша душа» представляло единый, нечленимый речевой комплекс.
Рассмотрим граффити с его лексико-грамматической стороны:
1. на — 'наша'. Соответствует совр. осет. нӕ — энклитической форме притяжательного местоимения 1-го л. мн. ч., общей для дигорского и иронского диалектов осетинского языка.
2. уд— 'душа'. Вместе с предшествующим энклитическим местоимением нӕ 'наша' образует фразеологический комплекс, по значению соответствующий русскому «душа общества». Из дальнейшего изложения будет совершенно ясно, что Тука был именно «душой» ватаги тех алан, которые участвовали в грабеже золотых сосудов.
3. а — 'это'. Указательное местоимение 3-го л. ед. ч., уже встречавшееся в анализированном выше граффити.
4. тука — имя собственное, известыое нам также из предыдущего граффити.
Судя по собственным именам, это граффити выдержано в тех же диалектных нормах, что и предыдущее. Исчерпывающее значение данной фразы в общей сумме надписей и граффити на надь-сен-миклошских сосудах, с вытекающими отсюда соображениями исторического порядка, будет дано в заключении исследования.


Г. Ф. Турчанинов

Стр. 1, Стр. 3скачать dle 12.1


 

 

 

Похожие новости



Комментариев 0