Очерк 2. (стр. 2) О языке надписей на камнях Маяцкого городища и на флягах из Новочеркасского музея (VIII—X вв. н. э. Подонье)


По своему далекому происхождению новое письмо оказалось связано с арамейским, а в дальнейшем частично с квадратным еврейским письмом достаточно старых форм. В отличие от семитического оно имело направление — слева направо. Этот вывод был сделан нами на основе новой, изменившейся обращенности подавляющего большинства в той или иной мере реформированных семитических букв. Для одного и того же звука в письме употребляется по нескольку разных форм букв, что говорит о его длительной жизни и большой локальной разветвленности. В первой публикацш статьи в 1964 г. мы назвали это письмо «причерноморским буквенным письмом», но теперь приходится от этого названия отказаться. В своей исходной этнической форме письмо представилось древнеосетинским (скифо-сарматским), а средневековые осетинские (аланские) формы этого письма — его изводами, т. е. вариаитами. Это новое, доселе неизвестное письмо, генетически не связано с «загадочными причерноморскими знаками», на которые обращали внимание многие исследователи, кое-кто из которых безнадежно пытался вывести буквенное фонетическое письмо без опоры во фразовом материале . Средневековое аланское письмо надписей Маяцкого городища, представленное в сводной таблице XIII, 1 не исчерпывает всех буквенных знаков данного письма. В таблице указаны только те буквы маяцкого аланского письма, которые наличны в пяти маяцких надписях. Некоторые буквы повторяются, и читатель сразу же может отметить общность или сходность их формы и звучания; некоторые представлены в данных надписях единично и выведены из чтения других имеющихся в наличии надписей.
Перейдем, однако, к чтению средневековых аланских надписей. Первая аланская надпись с Маяцкого городища (см. табл. XIII, рис. 10)
Очерк 2. (стр. 2) О языке надписей на камнях Маяцкого городища и на флягах из Новочеркасского музея (VIII—X вв. н. э. Подонье)
интересна тем, что содержит в своем тексте историческое этническое имя «алан». Начало надписи отбито и, нужно думать, содержало личное имя. Оставшаяся часть надписи транслитерируется и читается: ...алануй кан '...аланов кан'.
Осетинское иронское притяжательное местоимение 3-го л., оно же аффикс принадлежности -уй, не оставляет никаких сомнений в том, что надпись аланская. Форма слова 'алан' также отвечает историческим нормам осетинского языка. Что касается слова 'кан', то оно в данной маяцкой надписи как тюркское заимствование вероятнее всего имело значение хан (старин. хъан) 'князь', а не къан — 'воспитанник'. В нашей надписи слово 'кан' соотнесено с названием народа, племени (алануй), а не с отдельным лицом, аталыком, как то ожидалось, если бы речь шла о кане — воспитаннике. Хорошей иллюстрацией к последнему значению может быть надпись на новочеркасской фляге № 2, в нашем чтении касожской (см. ниже).
Вторая алаыская надпись с Маяцкого городища (см. табл. XIII, рис. 3),
Очерк 2. (стр. 2) О языке надписей на камнях Маяцкого городища и на флягах из Новочеркасского музея (VIII—X вв. н. э. Подонье)
также содержащая несколько слов, выполнена менее аккуратно, чем первая, но читается в той же транслитерации хорошо: Вуруми гкс но = Уруми къ[ы]с Но — 'Урума (Грека) дочь Но (Новая)'.
Осетинский исторический аффикс родительного падежа -и (совр. ирон. -ы, диг. -и) не оставляет никаких сомыений, что надпись аланская. Начальное в свидетельствует о том, что лицо, писавшее надпись, пыталось этим в передать билабиальный характер осетинского полугласного у. В Осетии до сих пор существует фамильное имя «Урумовы» (Урумтӕ). До сих пор известно в Осетии и личное собственное имя, образованное от старой основы Нӕу — Но 'Новый', с тем, однако, различием, что это имя употребляется уже с аффиксом -ӕг (Нӕуӕг, стяженно Ног) и только для именования лиц мужского пола. Следовательно, десять-одиннадцать веков сделали свое дело. Язык не может оставаться неизменным. Подтверждением этого служит в надписи слово къ[ы]с 'дочь'. В современном осетинском языке мы имеем для обозначения дочери слово ирон, чызг (—кызг), диг. кизгӕ. Слово это считается старым заимствованием из тюркского языка с наращением к нему осетинского суффикса. Наша надпись показывает, насколько старо это заимствование. Что же касается передачи смычногортанного къ нашей надписи двумя буквами гк, то это явление не вызывает изумления. Напротив, вслед за попыткой исполнителя надписи передать билабиальный характер у через в, она свидетельствует о том, что он имел «лингвистическое ухо».
Третья аланская надпись с Маяцкого городиша (см. табл. XIII, рис. 5)
Очерк 2. (стр. 2) О языке надписей на камнях Маяцкого городища и на флягах из Новочеркасского музея (VIII—X вв. н. э. Подонье)
содержит всего только одно мужское имя: Анбал.
Это имя собственное, здесь в дигорском звучании образовано от нарицательного ӕнбал 'товарищ' и хорошо известно в осетинской специальной литературе. Заметим, что первая буква этой надписи дефектна. Посредине ее пришелся распил камня, когда его ввиду громоздкости пришлось разделить на две части, для того, чтобы перевезти с городища (см. табл. XIII, рис. 12).
Очерк 2. (стр. 2) О языке надписей на камнях Маяцкого городища и на флягах из Новочеркасского музея (VIII—X вв. н. э. Подонье)

Четвертая аланская надпись с Маяцкого городища (см. табл. XIII, рис. 7)
Очерк 2. (стр. 2) О языке надписей на камнях Маяцкого городища и на флягах из Новочеркасского музея (VIII—X вв. н. э. Подонье)
состоит также из одного личного имени. Оно читается: Шауши.
Эпиграфическое имя-прозвище Шауши отвечает совр. осет. саусы 'черный рог' (Чернорог), образованному из нарицательных сау 'черный' и сы 'рог'.
В последние годы, после нашей публикации келасурской осетинской (аланской) надписи, датируемой второй четвертью IV в. н. э. и исполненной на иронском диалекте, все чаще и чаще приходит мысль, что данное имя маяцкого граффито может быть перечитано. Из келасурской надписи стало ясно, что уже в IV в. н. э. иронская форма вспомогательного глагола «быть» в настоящем времени 3-го л. ед. ч. в виде и была употребительной в синтаксических конструкциях статического типа. Этот факт дает нам, возможность предположительно делить маяцкое имя Шауши на Шауш и и, в котором -и является глагольной связкой «есть». В таком случае, при учете того, что звук о, дифтонгического происхождения из ӕу, мог писаться в надписях и как о (см. табл. XIII, надпись № 3. Но вм. Нӕу) и как ау (-ӕу), можно предположить, что эпиграфическое маяцкое Шауш (-Шӕуш) отражает то же слово, что и совр. диг. сос «молчаливый» могло быть личным именем, показывает такое составное из нартского эпоса, как Сос-Ӕлдар. Иначе говоря, в маяцком Шауш можно видеть, как нам представляется, раннюю графическую передачу осет. Сос в сопровождении вспомогательного глагола -и «есть». Ясский диалект аланского языка был по нормам смешанным, дигоро-нронским.
Пятая надпись Маяцкого городища (см. табл. XIII, рис. 8)
Очерк 2. (стр. 2) О языке надписей на камнях Маяцкого городища и на флягах из Новочеркасского музея (VIII—X вв. н. э. Подонье)
по языку еврейская. После знака «лабиринта» магического значения в начале надписи принятого А. М. Щербаком за тамгу, оставшаяся буквенная ее часть читается: Бан'тф (-Бен'Атыф) и представляет собой имя-прозвище, первая часть которого составляет еврейское слово бен 'сын’, а вторая — семитическое (арабское) ('атыф) 'милостивый', 'благожелательный'.
Маяцкое аланское городище находилось вблизи границ Хазарского каганата. В каганате же, где часть хазар исповедовала иудейство, евреев было достаточно много. Возможно, что Бен Атыф жил даже в селении при Маяцкой крепости или прибыл сюда из каких-либо других мест Хазарии. Интересно, что он сделал надпись аланским письмом. Следовательно, оно было не только в ходу у подонских алан, но и выходило за рамки местной аланской этнической среды.
Пользовались этим письмом и в Верхнем Салтове. Еще в 1948 г. экспедиция С. А. Семенова-Зусера в одном из катакомбных могильников Салтова открыла бараньи сочленения — астрагалы, у осетин называемые хъул. На некоторых из них вырезаны слова и буквы того же дукта, что и на камнях Маяцкого городища. Чтению их посвящен специальный очерк этой книги.
Живая аланская речь на Дону и наличие у алан своего оригинального письма обязывают нас не согласиться с той концепцией о носителях салтово-маяцкой культуры, которую всячески пытается обосновать М. И. Артамонов. Этническая материальная культура не переживает языка. Напротив, язык переживает этническую материальную культуру. Современные горцы-осетины, потомки алан, носят уже евронейское платье, строят не типичные для осетин дома, но в устах их звучит и долго еще будет звучать осетинская речь. Можно априори заключить, что если жива еще самобытная материальная культура народа, то о гибели самобытного, созданного народом языка не может быть и речи.
Культура алан Подонья VIII—X вв. была и материально и духовно той же, что и культура их единоплеменников на Кавказе.
Сравнивая культуру могильников в Чми, Верхней Рухте, Кумбулте и Камунте в Северной Осетии с культурой Верхнего Салтова, акад. Ю. В. Готье писал: «Сходство бьет в глаза и не оставляет никакого сомнения, что одновременно в VI—IX вв. на Северном Кавказе и по течению Донца существовала одна и та же культура, что люди, обитавшие в Салтове (добавим: и в Маяцком на Дону.— Г. Т.) жили, одевались, веровали и хоронились (и говорили.— Г. Т.) так же, как очень далеко обитавшие от них жители современной Осетии».
Этническая ассимиляция степных алан, о которой с такой уверенностью и легкостью говорит М. И. Артамонов, в действительности была процессом долгим. Примером может служить, с одной стороны, тот убедительный материал, который опубликовал венгерский тюрколог Ю. Немет (J. Nemeth). Пришедшие в Венгрию вместе с половцами (куманами) в 1239 г. аланы-ясы сохраняли здесь свой язык в венгерском и половецком окружении еще в XV в.
С другой стороны, нельзя не обратить внимание на тот факт, что те тюркские слова, которые оказались по нашим надписям в языке донских (маяцких) алан и укрепились в нем как заимствования, существуют до сих пор в осетинском языке, не поколебав его исторической основы, а подчинившись ей: ср. маяцкое тюрк. къан и осет. истор. хъан 'князь', 'хан': маяцкое тюрк. къ[ы]с 'дочь' и совр. осет. ирон. чызг (—кызг), диг. кизгӕ 'дочь'; маяцкое тюрк. урум 'грек' и осет. истор. урум 'грек' в составе старых осетинских фамилий Урумты 'Урумовы' и Уруймагты 'Уруймаговы', в обоих случаях ‘Грековы.
Аланские надписи Маяцкого городища с достаточной убедительностью свидетельствуют о том, что степные аланы Подонья VIII—X вв. говорили на том же самом языке, на котором говорили в средние века и говорят поныне осетины иронцы и дигорцы в горах Кавказа.
Сколько времени звучала еще аланская речь в Подонье, сказать трудно. Мы не располагаем материалами, подобными тем, какие посчастливилось получить Ю. Немету; но все же косвенно судить о том, как долго сохраняли аланы Подонья свою этничность, можно. Право на это дает нам русская летопись, которая в XII в. говорит об аланах-ясах Подонья как о народе, не утратившем еще своего лица.
Летопись по Ипатьевскому сииску 1116 г. сообщает: «В тот же год послал Владимир сына своего Ярополка, а Давыд сына своего Всеволода на Дон и взяли три города: Сугров, Шарукан, Балин. Тогда же Ярополок, пленив, привел себе жену, очень красивую дочь Ясского князя».
Суздальская летопись по Лаврентьевскому списку говорит об этом событии 1116 г. несколько иначе: «...Ярополк ходил на Половецкую землю к реке, называемой Дон, и взял здесь много пленных, и три города взял половецкие: Галин (он же Балин.— Г. Т.), Чешюев (он же Чевшлюев.— Г. Т.) и Сугров, и привел с собой ясов, и пленил себе жену ясыню».
Пятью годами раньше, в 1111 г., сообщая о походе русских князей на Дон, в расположение городов Шарукана и Сугрова, Ипатьевская летопись говорит о том, что население города Шарукана, будучи не русским, исповедовало христианство. В летописи сказано: «...оттуда (с Ворсклы), перейдя многие реки, в шестую неделю поста, во вторник, подошли к Дону. И одевшись в бронь и построив полки, пошли к городу Шарукану. И выставил князь Владимир попов своих перед полком, и они едучи пели тропари и кондаки в честь креста господнего и канон в честь святой богородицы. Когда был вечер, подъехали к городу в воскресенье [жители] вышли из города и поклонились князьям русским и вынесли рыбу и вино, и пробыли здесь [русские] ночь. А утром, в среду, пошли к Сугрову и прийдя подожгли его, а в четверг ушли с Дона».
Ориентируясь на упомянутые выше известия русских летописей, византолог Ю. А. Кулаковский в свое время совершенно справедливо писал: «...в начале XII века было на Дону три города, которые состояли под властью половцев. Само собой разумеется, что не половцы их заложили, как не они их и населяли. Христианское население в Шарукане засвидетельствовано в событии 1111 года. Весьма вероятно, что и другие два города имели такое же население. О национальности этих христиан летопись ничего не говорит под 1111 годом, но косвенно утверждает, что это не были русские: «...выидоша из города, и поклонишася княземъ Рускымъ». Если бы эти люди обратились к князьям с русской речью и этим, помимо религии, засвидетельствовали свою кровную близость, то, вероятно, это было бы упомянуто. Из похода на подонские города Ярополк привел пленную красавицу «Яського князя дщерь», которая стала его женой... Отсюда можно сделать вывод, христианское их население было в XII веке по национальности аланским».
Едва ли можно не согласиться с этими выводами византолога Ю. А. Кулаковского и едва ли полнокровная аланская речь, звучавшая в устах подонских ясов в VIII—Х вв., в начале XII в. была здесь уже утрачена. Представлявшие собой значительную этническую массу населения (Ярополк «взя полонъ многъ»), объединенные духовно христианской религией (половцы были не христиане) и состоявшие под властью своего, ясского, князя, т. е. составлявшие какое-то политическое единство, аланы Подонья имели, по нашему мнению, в XII в. (не говоря уже о VIII—X вв.) еще достаточно внутренних сил, чтобы сохранять свой язык и противостоять языковой ассимиляции.
Как же выглядит в свете сказанного утверждение М. И. Артамонова, что «...носители салтовской культуры в массе своей не только писали, но и говорили на языке тюркского типа, а следовательно, не были ираноязычными аланами», и что «...степные племена (алан.— Г. Т.), подвергшиеся воздействию других этнических образований и скрещению с гуннами, а затем тюрками, этнически не представляли и не могли представлять в рассматриваемую эпоху (т. е. в VIII—X вв.—Г.Т.) то же самое, что и ироны-осетины. Свое происхождение они вели также от сармат или алан, но в это время они были уже болгарами или хазарами, этнически обособленными от алан Осетии».
Автор непомерно преувеличил роль хазар и вообще тюркских племен в их культурном и историческом влиянии на ираноязычных алан Подонья.
А теперь рассмотрим надписи на флягах из Новсочеркасского музея. Прежде всего отметим, что обе фляги были найдены на Нижнем Дону. Они представляют собой случайные находки. Фляга с пространной надписью {в статье А. М. Щербака надпись № 1) была найдена в 1942 г. близ станицы Кривянской, под Новочеркасском, при рытье оборонительных сооружений, и доставлена в музей политруком П. А. Ниловым. Никаких других данных относительно условий этой находки не имеется. О фляге с той надписью, которой интересовался С. Е. Малов (в статье А. М. Щербака надпись № 2), сведений еще меньше. По данным архива ЛО ИА АН СССР (ф. 24), она найдена также на Нижнем Дону, но где именно — точно неизвестно.
Фляги данного типа представлены во многих музеях. В Новочеркасском музее, кроме этих двух с надписями, есть еще несколько без надписей. Находки последних лет и особенно обнаружение местного очага производства этих фляг, наряду с другими сосудами, в восточной части Крыма самым решительным образом подчеркнули принадлежность фляг типа новочеркасских к салтово-маяцкой культуре VIII—X вв. как культуре аланской и северо-причерноморской.


Г. Ф. Турчанинов

Стр. 1, Стр. 3скачать dle 12.1


 

 

 

Похожие новости



Комментариев 0